Неточные совпадения
Но те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал…
Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда
сказал.
Без них Онегин дорисован.
А та, с которой образован
Татьяны милый идеал…
О много, много рок отъял!
Блажен,
кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.
Спор громче, громче; вдруг Евгений
Хватает длинный нож, и вмиг
Повержен Ленский; страшно тени
Сгустились; нестерпимый крик
Раздался… хижина шатнулась…
И Таня в ужасе проснулась…
Глядит, уж в комнате светло;
В окне сквозь мерзлое стекло
Зари багряный луч играет;
Дверь отворилась. Ольга к ней,
Авроры северной алей
И легче ласточки, влетает;
«Ну, — говорит, —
скажи ж ты мне,
Кого ты видела во сне...
«Ужели, — думает Евгений, —
Ужель она? Но точно… Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«
Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина глядит.
«Ага! давно ж ты не был в свете.
Постой, тебя представлю я». —
«Да
кто ж она?» — «Жена моя».
— А! — Он тут же развернул ее, пробежал глазами и подивился чистоте и красоте почерка. — Славно написано, —
сказал он, — не нужно и переписывать. Еще и каемка вокруг!
кто это так искусно сделал каемку?
—
Кто, Михеев умер? —
сказал Собакевич, ничуть не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький и стал здоровее прежнего. На днях такую бричку наладил, что и в Москве не сделать. Ему, по-настоящему, только на одного государя и работать.
Решено было еще сделать несколько расспросов тем, у которых были куплены души, чтобы, по крайней мере, узнать, что за покупки, и что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами, и не объяснил ли он
кому, хоть, может быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений, и не
сказал ли он кому-нибудь о том,
кто он такой.
— Ваше сиятельство, —
сказал Муразов, —
кто бы ни был человек, которого вы называете мерзавцем, но ведь он человек. Как же не защищать человека, когда знаешь, что он половину зол делает от грубости и неведенья? Ведь мы делаем несправедливости на всяком шагу и всякую минуту бываем причиной несчастья другого, даже и не с дурным намереньем. Ведь ваше сиятельство сделали также большую несправедливость.
На четвертое место явилась очень скоро, трудно
сказать утвердительно,
кто такая, дама или девица, родственница, домоводка или просто проживающая в доме: что-то без чепца, около тридцати лет, в пестром платке.
— Да как
сказать — куда? Еду я покуда не столько по своей надобности, сколько по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно
сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так
сказать, и для самого себя; ибо видеть свет, коловращенье людей —
кто что ни говори, есть как бы живая книга, вторая наука.
Улинька опустилась в кресла и закрыла рукой прекрасные глаза; как бы досадуя на то, что не с
кем было поделиться негодованием,
сказала она...
— Ступай к каретнику, чтобы поставил коляску на полозки, —
сказал Чичиков, а сам пошел в город, но ни <к>
кому не хотел заходить отдавать прощальных визитов.
—
Кто такой? —
сказал Собакевич, глядя на угол печи.
— От
кого? —
сказал председатель и, распечатавши, воскликнул: — А! от Плюшкина. Он еще до сих пор прозябает на свете. Вот судьба, ведь какой был умнейший, богатейший человек! а теперь…
Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так
сказать, и для самого себя; потому что, точно, не говоря уже о пользе, которая может быть в геморроидальном отношенье, одно уже то, чтоб увидать свет, коловращенье людей…
кто что ни говори, есть, так
сказать, живая книга, та же наука.
— Позвольте прежде узнать, с
кем имею честь говорить? —
сказал Ноздрев, подходя к нему ближе.
— Да, дождичка бы очень не мешало, —
сказал Чичиков, которому не нужно было дождика, но как уже приятно согласиться с тем, у
кого миллион.
— Уж извините, Софья Ивановна! Уж позвольте вам
сказать, что за мной подобных скандальозностей никогда еще не водилось. За
кем другим разве, а уж за мной нет, уж позвольте мне вам это заметить.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с
кем и как, и сколько нужно говорить, как на
кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не
сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек с капиталом, приобретенным на службе?
— Пари держу, врешь! Ну
скажи только, к
кому едешь?
— Это — другое дело, Афанасий Васильевич. Я это делаю для спасения души, потому что в убеждении, что этим хоть сколько-нибудь заглажу праздную жизнь, что как я ни дурен, но молитвы все-таки что-нибудь значат у Бога.
Скажу вам, что я молюсь, — даже и без веры, но все-таки молюсь. Слышится только, что есть господин, от которого все зависит, как лошадь и скотина, которою пашем, знает чутьем того, <
кто> запрягает.
А когда все тут же в один голос спросили: «
Кто таков этот капитан Копейкин?» — почтмейстер
сказал...
Вы посмеетесь даже от души над Чичиковым, может быть, даже похвалите автора,
скажете: «Однако ж кое-что он ловко подметил, должен быть веселого нрава человек!» И после таких слов с удвоившеюся гордостию обратитесь к себе, самодовольная улыбка покажется на лице вашем, и вы прибавите: «А ведь должно согласиться, престранные и пресмешные бывают люди в некоторых провинциях, да и подлецы притом немалые!» А
кто из вас, полный христианского смиренья, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединенных бесед с самим собой, углубит во внутрь собственной души сей тяжелый запрос: «А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?» Да, как бы не так!
— Идите к Ивану Григорьевичу, —
сказал Иван Антонович голосом несколько поласковее, — пусть он даст приказ,
кому следует, а за нами дело не постоит.
— Афанасий Васильевич! дело, которое вы мне поручаете, —
сказал Хлобуев, — святое дело; но вы вспомните,
кому вы его поручаете. Поручить его можно человеку почти святой жизни, который бы и сам уже <умел> прощать другим.
Вы не поверите, ваше превосходительство, как мы друг к другу привязаны, то есть, просто если бы вы
сказали, вот, я тут стою, а вы бы
сказали: «Ноздрев!
скажи по совести,
кто тебе дороже, отец родной или Чичиков?» —
скажу: «Чичиков», ей-богу…
— Да
кто вы такой? —
сказала старуха.
Кто же, как не автор, должен
сказать святую правду?
— Позвольте узнать,
кто здесь господин Ноздрев? —
сказал незнакомец, посмотревши в некотором недоумении на Ноздрева, который стоял с чубуком в руке, и на Чичикова, который едва начинал оправляться от своего невыгодного положения.
Где же тот,
кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам
сказать это всемогущее слово: вперед?
кто, зная все силы, и свойства, и всю глубину нашей природы, одним чародейным мановеньем мог бы устремить на высокую жизнь русского человека? Какими словами, какой любовью заплатил бы ему благодарный русский человек. Но веки проходят за веками; полмиллиона сидней, увальней и байбаков дремлют непробудно, и редко рождается на Руси муж, умеющий произносить его, это всемогущее слово.
Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым — наверное не могу
сказать,
кто делает, бог их знает, я никогда не носил таких косынок.
В анониме было так много заманчивого и подстрекающего любопытство, что он перечел и в другой и в третий раз письмо и наконец
сказал: «Любопытно бы, однако ж, знать,
кто бы такая была писавшая!» Словом, дело, как видно, сделалось сурьезно; более часу он все думал об этом, наконец, расставив руки и наклоня голову,
сказал: «А письмо очень, очень кудряво написано!» Потом, само собой разумеется, письмо было свернуто и уложено в шкатулку, в соседстве с какою-то афишею и пригласительным свадебным билетом, семь лет сохранявшимся в том же положении и на том же месте.
Я поставлю полные баллы во всех науках тому,
кто ни аза не знает, да ведет себя похвально; а в
ком я вижу дурной дух да насмешливость, я тому нуль, хотя он Солона заткни за пояс!» Так говорил учитель, не любивший насмерть Крылова за то, что он
сказал: «По мне, уж лучше пей, да дело разумей», — и всегда рассказывавший с наслаждением в лице и в глазах, как в том училище, где он преподавал прежде, такая была тишина, что слышно было, как муха летит; что ни один из учеников в течение круглого года не кашлянул и не высморкался в классе и что до самого звонка нельзя было узнать, был ли
кто там или нет.
— Бедная шинель! —
сказал я, усмехаясь, — а
кто этот господин, который к ним подходит и так услужливо подает им стакан?
Надо вам
сказать, что у меня нет семейства: об отце и матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, — так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был, что нашел
кого баловать.
— Господа, —
сказал он медленно, освобождая свои руки, —
кому угодно заплатить за меня двадцать червонцев?
— Господа! —
сказал он (голос его был спокоен, хотя тоном ниже обыкновенного), — господа! к чему пустые споры? Вы хотите доказательств: я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнию, или каждому из нас заранее назначена роковая минута…
Кому угодно?
—
Скажи,
скажи,
кто ж он! — раздалось со всех сторон.
Вулич шел один по темной улице; на него наскочил пьяный казак, изрубивший свинью, и, может быть, прошел бы мимо, не заметив его, если б Вулич, вдруг остановясь, не
сказал: «
Кого ты, братец, ищешь?» — «Тебя!» — отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца…
— Посмотри-ка, Бэла, —
сказал я, — у тебя глаза молодые, что это за джигит:
кого это он приехал тешить?..
— Вижу, Азамат, что тебе больно понравилась эта лошадь; а не видать тебе ее как своего затылка! Ну,
скажи, что бы ты дал тому,
кто тебе ее подарил бы?..
«Где хозяин?» — «Нема». — «Как? совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» — «Побигла в слободку». — «
Кто же мне отопрет дверь?» —
сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза. Он был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты его лица.
В раздумье остановился он перед дверью с странным вопросом: «Надо ли сказывать,
кто убил Лизавету?» Вопрос был странный, потому что он вдруг, в то же время, почувствовал, что не только нельзя не
сказать, но даже и отдалить эту минуту, хотя на время, невозможно.
— Посмотрите, я дала ей самое тонкое, можно
сказать, поручение пригласить эту даму и ее дочь, понимаете, о
ком я говорю?
— Родя, Родя, что с тобою? Да как же ты об этом спрашивать можешь! Да
кто про тебя мне что-нибудь
скажет? Да я и не поверю никому,
кто бы ко мне ни пришел, просто прогоню.
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает,
кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но в то же время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него в намерениях? Что это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно это
сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он
сказал сейчас ужасную ложь, что не только никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда и ни с
кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с места и, не глядя ни на
кого, пошел вон из комнаты.
Извините меня, но я должен вам высказать, что слухи, до вас дошедшие, или, лучше
сказать, до вас доведенные, не имеют и тени здравого основания, и я… подозреваю,
кто… одним словом… эта стрела… одним словом, ваша мамаша…
Если же приду завтра, то
скажу тебе,
кто убил Лизавету.
Но
кто же
сказал, что она не сошла уже с ума?